Этот холм был чем-то непохож на тысячи таких же, раскиданных по Восточной тундре. Может быть, поэтому гуси предпочитали прокладывать маршруты именно над этим холмом - утром в одну сторону, где чернели гладкие глыбы гор Пырканай, вечером в другую, где было просто море.
...Он скинул рюкзак. Нет, это точно, нигде не найти ему больше таких холмов, нигде не растут на их верхушках такие вот кустики ивняка. "Привет", - сказал он и провел рукой по веткам. Ветки закачались, и горький их аромат остался на руке.
Яма была чиста и суха. Все-таки он старательно заскреб землю со дна и пошел рвать траву на сиденье. Трава была жесткая и холодная. Он рвал ее минут двадцать, пока не набрал достаточную охапку. Кухлянка и руки пахли теперь железистым запахом болота, запахом прошлогодней травы.
...Первый гусь налетел в оглушительном шуме крыльев. Гусь летел очень низко, и, когда он вскинул ружье, тот испуганно заметался, но дробь настигла его. Гусь долго трепыхался метрах в двадцати от ямы. Ему стало жаль гуся, он вылез из ямы и несколько раз стукнул прикладом по лобастой голове гуменника. Гусь отчаянно замахал уцелевшим крылом и затих. Стрелять расхотелось.
- Вскипячу чай, - сказал он вслух и, держа теплую шею гуся в одной руке, стал собирать крохотные веточки.
Он вынул патрон, в котором лежала прокеросиненная тряпочка, и сунул ее под ветки. Потом достал маленький медный чайник. Подарок Кольки Муханова - любимца тридцатилетних женщин.
Огонь постепенно охватывал ветки. Это был крохотный чукотский костер, чуть больше пламени спиртовки. Теперь надо внимательно подкладывать все новые прутики и долго ждать, пока закипит вода...

С Мухановым они познакомились в Кертунгской разведке, где оба работали шурфовщиками. Кертунгская разведка была самой дальней разведкой недавно открытого золотоносного района и самой несчастливой.
Ее организовали, когда о новом золоте стали шумно писать газеты. Три санных балка, наспех обитых оленьими шкурами, завезли по снегу на тундровую речушку. По сведениям давних лет, на речушке встречали "знаки" в шлихах. Был Колька Муханов рыжий. Не то чтобы просто рыжий, а всамделишный огненно-рыжий, как самый рыжий человек. И еще Колька был веселый. Рыжих все любят, как увидят, так и улыбаются. Наверное, поэтому Муханов и был веселый, потому что ему все улыбались. А может быть, так и родился - веселым и рыжим вместе. Они жили в одном балке, и нары их находились рядом. В беззвездные чукотские ночи Санька засыпал под доверительное журчание мухановского баска.
Почти вся разведка состояла из шурфовщиков. Ребята подобрались нешумные и молчали, что письма и спирт к ним попадают втрое реже, чем в иные экспедиции, а и туда-то они попадали раз шесть-семь в год.
Кертунгской разведке не везло с самого начала. Может быть, так получалось из-за начальника, спившегося практика Гусенко по кличке Пустые гвозди. Когда-то Гусенко неплохо шагал по тундре и служебной лестнице, имея за спиной неполное среднее и отвагу землепроходца. Потом настала пора зубастых юнцов с дипломами, он не смог устоять и так попал на Кертунг. Прислали его то ли на исправление, то ли на окончательный пенсион.
Однажды Гусенко уехал на тракторе в поселок за письмами, гвоздями, досками для балков и разными перспективами. Его ждали с нетерпением, ждали две недели.
...Обратный трактор пришел ночью. Все вышли из палаток навстречу. Начальник вывалился из кабины и, махнув на маленький ящичек в углу саней, сказал в пьяном восторге: "Н-н-ничего! Пустые гвозди".
В санях и в самом деле не было ничего, кроме ящичка гвоздей. "Пустые гвозди" прилипли к нему навечно, а какая может быть везуха при начальнике с такой кличкой?
Управлению срезали смету. Оно в первую очередь срезало план на Кертунг. Шурфовщик живет на сдельщине и прогрессивке. Шурфовщику нужен метраж. Без плана нет метража. Без метража нет заработка. Приближалась весна. Весна, которая мутит даже шурфовщика.
Когда в конце апреля Муханов сказал, что пора плюнуть на это гиблое место, Санька Канаев не особенно возражал.
Они ушли вечером, когда подмерз размякший за день снег. Время белых ночей уже наступило. Около каждого балка валялись груды консервных банок из-под болгарских голубцов, китайской тушенки и краснодарских борщей. Сломанная ружейная ложа и старые валенки торчали из кучи золы. Обнаженный солнцем зимний хлам. Они вскинули за плечи чемоданы с веревочными лямками и пошли. Никто не сказал им вслед обидных слов, никто не отвернулся от протянутой на прощание руки. И почти все улыбнулись, когда Колька Муханов обнажил огненную голову и сказал своим неповторимым баском последнее: "Салют!" Здесь все были мужского пола и была весна. Весной каждый сам выбирает себе дорогу.
Они шли по тракторному следу, ежеминутно поправляя за спиной неловкие чемоданы. Зимние ветры выдули снег, оставив только спрессованные гусеницами колеи. Идти по ним было неудобно. Жесткие, как гипс, казенные валенки болтались на ногах. И спины их чувствовали, как с каждым шагом удаляется Кертунгская разведка с оборванными ветром оленьими шкурами на балках, с пробитыми дробью и пулями печными трубами, с хламом и уютом прожитой зимы.
Им надо было пройти шестьдесят километров до автотрассы на прииск. Они не знали еще, что через несколько часов выбьются из сил и будут тщетно искать хоть кусок дерева, чтобы вскипятить чай в жестянке, взятой по совету бывалых ребят. Не знали, что днем размокшие валенки в кровь собьют им ноги, и серая шерсть будет прилипать к живому мясу. Не знали, что на последнем пределе им попадется несколько досок, сорванных кем-то с обшивки тракторных саней, и они уснут на этих досках, положив под голову ненавистные чемоданы. Не знали, что апрельское солнце во сне сожжет им лица, и голова будет жестоко гудеть от такого сна.
Они не знали тундровой дороги и не знали, как усталость превращается, в конце концов, в ненависть к дороге, к усталости и к себе.
Не знали, что, когда ненависть начнет переходить в жалость и страх, они увидят черную ленту трассы и попутный шофер молча откроет им дверцу.

В жизни Сашки Канаева имелось обстоятельство, которое он скрывал даже от Муханова. Началось с того, что его выгнали со второго курса библиотечного института. Выгнали за то, что он три дня прогулял на дне рождения брата Семы. Выгнали не за прогул, а за то, что он явился на лекцию прямо со дня рождения, не совсем четко владея памятью и рассудком. Строгий пушкинист Кандыбин это легко заметил, и Саньку выставили даже без назидательной беседы в деканате.
Брат Сема работал экспедитором - развозил трикотаж по московским магазинам. Оттого, что он ухитрялся развозить самый модный товар - в то время это был нейлон и разные безразмерные чулки-носки, - у него водились щедрые деньги. А оттого, что он был обаятелен и далеко не глуп, ему вообще хорошо жилось на свете.
Бизнес брата Семы казался простым и безгрешным, как сказка. Он только получал партию модного товара и привозил его в магазин. Но если при выходе из магазина он не находил в карманах халата установленной суммы, магазин мог ждать этого товара до судного дня. А магазину нужен план, нужны премиальные. Он не брал взятку, просто ему всовывали ее в карман самым подлым образом, неизвестно кто.
Брат любил Саньку - щедро снабжал деньгами, одевал на год впереди общей моды и спас, когда Саньку выгнали из института.
- Не горюй. Гранит науки зубы портит, - так сказал он. И Санька стал работать продавцом в магазине "Радиотовары". Рядом с ним работал Володя - веселый аристократ. Изредка из-за стеклянной дверцы выходил Пал Давыдыч - серьезный человек со странной растительностью на голове: вся передняя половина черепа у него была гола, как полированная кость, и потом на линии ушей резко, как по линейке, начиналась волосяная густота. Работа в магазине понравилась Саньке. У входа размещалась радиотолкучка. Там торговали полупроводниками, дефицитными "желудями", импортными транзисторами для доверчивых. Забегали ошалевшие от поисков радиолюбители. Кто потолковее, быстро находил общий язык с Володей, веселым аристократом. Тот умел со снисходительным изяществом выдать пакетик и столь же изящным жестом спрятать в карман гонорар. Первый раз Канаев стал жуликом, когда в магазин привезли приемники "Рекорд". Эти нелепые с виду, но дешевые и надежные в работе коробки провинция брала нарасхват. Магазин находился недалеко от вокзала. План операции разработал все тот же Володя. Истомившийся покупатель радостно тыкал пальцем в приемник: "Продается! Выпишите!" Санька сухо говорил: "Неисправен". Он не врал, так как утром собственноручно разбил в приемнике одну лампу, после чего тот годился только для прокручивания пластинок. Покупатель начинал канючить. Саня выразительно намекал: "Могу починить". После этого только оставалось опуститься под прилавок, посидеть там пару минут и вынуть другой приемник - исправный. Сказочно просто. Точь-в-точь как у брата Семы.
Вечером в полутемном складском коридоре его остановил директор Пал Давыдыч и спросил: "Ну как?" И улыбнулся мертвой улыбкой. От этой гримасы доброжелательного мертвеца у Саньки мурашки пошли по коже.
О моральной стороне жульничества Санька скоро перестал думать.
- Налог на людскую глупость, - так сказал математик жизни брат Сема.
Страх был. Он остался с той самой минуты в полутемном коридоре. Он проходил вечером, когда Санька встречал у выхода из магазина плечистую фигуру старшего Канаева. Они шли по вечерней Москве, свободные, как боги, и были богаты, как боги, на этот вечер. Санька чувствовал надежную уверенность, когда рядом был старший брат: каменная стена в элегантном костюме. Они искали настроение минуты, которое подскажет м. как провести этот вечер.
К весне стало хуже. Просто неизвестное десятое чувство подсказывало, что стало хуже. Без всяких видимых причин. Они много пили в то время. Почему-то каждый вечер настроение минуты подсказывало им выпить.
По утрам Саньку смешила обывательская, банальна коридорная истина его жизни: "Раз торгуешь, - значит! воруешь, раз воруешь, - значит, пьешь".
Брат Сема недаром считался отчетливым мужиком. В один из вечеров он не повел Саньку в ресторанную помпу, а они просто пошли по улицам, прошли по Каланчевке к скверику, где от нарисованных тушью деревьев шел тревожный весенний запах. По дороге они взяли в гастрономе бутылку водки. Брат Сема кивну на заведение с надписью "Буфет". В буфете было пусто. Только в углу сидели два охотника с рюкзаками и зачехленными ружьями, с помятыми от лесных ночевок лицами. Они вдумчиво обсуждали двустволку какого-то Федора. Брат Сема повернулся к Саньке:
- Ну?
- Плохо, - сказал Санька. Буфетчица принесла им чистые стаканы и по бутерброду с краковской колбасой.
- Все просто, Саня, - сказал брат Сема. - Чтобы жить, нужен рубль. У умного есть безопасный рубль. У жадного есть впереди тюрьма. Ты этого боишься?
- Боюсь, - сознался Санька. - Сегодня с Володькой магнитофоны сбывали, даже руки тряслись, до чего я боялся.
- Мне наплевать, кем я буду в десятом перерождении, - сказал брат Сема. - Коровой, зайцем или министром. Я сейчас хочу жить свои шесть десятков. Через двадцать лет от меня будет могильный холмик. Скажи, учившийся в институте брат, какую проповедь из какой газеты поставишь ты мне против этого факта?
В тусклом свете единственной лампочки лицо брата Семы казалось усталым. Походил он сейчас на киношного благородного проходимца. Охотники уже кончили обсуждать Федорово ружье и начали врать друг другу, изредка прерываясь: "А может, еще сообразим одну?"
- Я вам соображу, - сказала буфетчица из-за стойки.
- Не знаю, - сказал Санька. - То, что деньги нужны, - это так. А дальше? Они выпили.
- Хоть это ты понял, мой младший брат, - сказал, выдохнув водку, брат Сема.
- Сегодня мы с Вовкой хорошо взяли, - сказал Санька. - По другому бы. Вот как у тебя. Безопасно.
- А ты езжай на Север, - сказал брат Сема. - Там платят. С деньгами будешь, и руки не дрожат. - Он снова разлил водку.
- И поеду, - неуверенно сказал Санька. - Тут от одной директорской ухмылки подохнешь. Вовка говорит, что его скоро посадят.
- Смотри, Саня, - раздумчиво сказал брат. - Знай, что я у тебя всегда есть. Но ты ведь сам себе не веришь, что поедешь...

Так Санька Канаев через два месяца разнообразных мытарств очутился в затерянном среди снегов и тундры районном поселке, и в какой-то комнатушке мощный дядя в полярном костюме окинул одним взглядом городскую Санькину фигуру и коротко определил: "Завалящий. На Кертунг".
Начальнику отдела кадров управления было столько же лет, сколько и Саньке Канаеву. И этот симпатичный заика-сверстник бестрепетной рукой вывел в его трудовой книжке: "Уволен по статье 47, пункт "г". Вывел и Муханову.
- А вы думали как, дгузья? - спросил их начальник отдела кадров беззлобно.
- Кгыса ты канцелярская, - ответил ему Муханов.
Они вышли в коридор и несколько минут постояли молча. В коридоре шла непонятная для посторонних суета. Приземистый парнишка с циркульным, заросшим белесым пухом лицом протащил ворох спальных мешков и исчез в комнате-клетушке. В комнатушке сразу взревели мужские голоса, и оттуда высыпало человек десять, кинулись на улицу, и - "посторонись!" - понесли с шумом и гиканьем консервные ящики, мешки, кипы брезента. Из окованной железом двери вышагнул высокий парень в великолепном черном костюме. В руках у парня была винтовка и несколько обойм с патронами. Этому завтра в тундру. С противоположного конца коридора шел грохот пишущих машинок. Там у дверей машбюро толпились с пачками исписанных листков начальники партий: гнали последние главы зимних отчетов. Через две недели управление должно опустеть.
- Пойдем, - сказал Санька. - Нам здесь не светит.
- Да, - ответил Муханов. - И я, знаешь ли, хочу вина.
Они поселились в сорокакоечном бараке гостиницы, где дежурная, закутанная в шерстяной платок от макушки до пяток, не спрашивала ни паспорта, ни виз, а просто брала пятерку аванса из расчета 70 копеек в сутки. В бараке были грязно-розовые стены и грязный пол, но в середине топилась углем громадная железная печь, и здесь давали настоящую кровать с пружинной, сеткой, чистым, проглаженным бельем и двумя зелеными шерстяными одеялами. Здесь жили командированные, женщины, дети, все те, кто куда-то двигался или чего-то ожидал в этих кочевых краях.
Они пили гнусный перемороженный вермут. И с каждым стаканом на лице Муханова поселялось все больше недоумения: "Трудовая у меня ни одного перерыва не имеет - раз, приехал я сюда, конечно, за деньгами - два. И что же получается, Саня?"
- Есть у меня брат в Москве, - сказал Санька. - Шаг на телеграф, и монета готова. - Муханов молчал.
- Монету в карман, - продолжил Санька, - и билет на самолет. Со стюардессой позаигрывал - уже в Москве. А?..
- На, глотни, - сказал Муханов.
- Не пропадем, - не очень уверенно сказал Санька.
- У меня брата нет, - усмехнулся Муханов. - И телеграмму мне давать некому. Разве что мне открытку пришлют, так, мол, и так, Коля, вышли на починку двора. Я в армии пять лет вместо трех прослужил. Потому что был все время в дисбате. А в дисбате я был из-за того, что к дисциплине неприспособлен, и из-за женщин. Из-за них у солдата самоволки. Потом надоело, решил дослужить без дисбатов. Дослужил. Вернулся в деревню. Стал шоферить. Места у нас исторические. Кругом отпускники и туристы на "Волгах" гоняют. Я на грузовике. Шесть десяток в месяц. Калыма никакого. Довезешь тетку на рынок в Муром, что с нее взять? Рука не подымется. Бросил. Пошел грузчиком в "Заготзерно". Спину наломаешь, результат тот же. А туристы на "Волгах" гоняют. Такое меня взяло зло. Услышал про Север. Решил - махну. Жилы из себя вырву, а заработаю хоть на "Победу". Буду девчат катать в модном костюме. Попробую красивую жизнь. Деньги эти надо мне взять. Вырвать их из кого угодно.
- Вырвем, - сказал Санька.
- Ты не думай, что я жаден, - сказал Муханов. - Но если какой-либо тип на "Волге" гоняет, почему я не могу? Так?
- Верно, - сказал Санька. - Я сам такой. Мне тоже деньги нужны. Нас, наверное, в детстве воспитательной работой не охватили.
- Места эти не для роз. Помнишь шурфы? "Заготзерно" - компот по сравнению с ними. А раз так получается - отдай мне мой пятак, понял?
Муханов выпил еще перемороженного вермута и пошел в дальний угол барака, где веселились какие-то простецкие ребята. Они сидели на трех сдвинутых койках и дружно реготали над своими, понятными им одним шутками. Было в их гаме что-то столь безобидно-веселое, что даже женщины, которые в штыки встречали любой шум в позднее время, на сей раз молчали.
Санька Канаев решил написать письмо брату Семе. Он пытался изложить на бумаге, что такое Кертунг и почему там нельзя добыть столь необходимых человеку монеток. Но чем дольше он писал, тем больше ему вспоминался Кертунг, и в конце концов он бросил писать, а просто стал вспоминать. И чем больше ему вспоминалось, тем больше не верилось, что все это было с ним, с Санькой Канаевым, московским парнем, бывшим студентом и продавцом магазина. Снег и железный ломик. Он работал в спарке с Мухановым, может быть, если бы не Муханов, он бы так и не приспособился. Хорошо, что мало было на их долю этих шурфов, где долбишь бурку при свечке, и свеча горит с треском и удивительно быстро... Вот он Север, страна легких денег, приезжаешь в отпуск - аккредитивы пачками, покупай особняк или четыре машины. Кстати, о деньгах. Того, что дали, не хватит на билет до Москвы, Заработать бы как бы где бы, чтобы приехать фертом, пара вечеров в "Метрополе", а потом сесть перед братом Семой с пустым карманом и сказать: "Не тот вариант. Думай за меня дальше". Можно приехать и просто так, побитым щенком, припасть к плечу брата Семы, сам напросился, сболтнул тогда в пивной, прости, вразуми, больше не буду. Черт, хоть бы несколько сотен, чтобы вывернуться с честью: так, мол, и так, зарабатывать можно, но скучно...
Из дальнего угла барака, безмятежно покачиваясь, подошел малый в верблюжьем свитере и сказал:
- Брось канцелярию. Истина в вине, понял?
- Понял, - сказал Санька.
- Тогда идем к нам. Гуляем сегодня.
Канаев отправился туда, где призывным маяком горела мухановская шевелюра. Ребята подвинулись, дали стакан. Муханов и здесь был в центре внимания, забрал гитару, играл перебор. И хоть играл он плохо, он был такой рыжий и так улыбался, что слушатели смотрели на него восторженными глазами. Всюду свой человек Муханов, пропади все пропадом, завьем горе веревочкой.
Какой-то человек все прислонялся к Санькиному плечу и спрашивал: "А откуда вы, как? На расчете, в отпуск?"
- Отпуск, - сказал Санька, - шестимесячный, - не сообразив, что в этих краях именно и полагался шестимесячный. - Пункт "г", понял? - уточнил Санька.
- А, - с разочарованием сказал человек и отодвинулся.
Утром его разбудила тоска.
Проснулся он гораздо раньше, но боялся открыть глаза, проснуться совсем, предчувствуя эту тоску. В бараке хлопали двери, и сквозь веки он чувствовал, как пробивается в замерзшие стекла синий рассветный сумрак.
Когда он открыл глаза, он прежде всего увидел Кольку Муханова. Тот спал на боку, выкинув из-под одеяла веснушчатую руку.
"Телеграмму надо дать, - вяло подумал Санька. - Телеграмму брату Семе". Она уже давно сложилась у него, эта телеграмма, наверное, он думал о ней вчера, может быть, думал даже во сне. Брат Сема пришлет деньги, и надо сесть в самолет.
Не выйдет у него возвратиться фертом. Трудовую придется выкинуть, нет, сохранить на память, бывал мол и я, осваивал Север. Санька знал, что уедет отсюда легко, сорвется мотыльком на алюминиевых крыльях. Легкий он парень, Санька Канаев. Студент-продавец-шурфовщик.
А Муханов - что ж? Пусть выкручивается Колька Муханов.
Он поднял повыше подушку и прислонился к ней спиной, и тотчас же, как будто только это и надо было ему сделать, из темного угла барака шагнула фигура. Санька смутно вспомнил этого безликого малого.
- Здорово вы вчера, а, - парень с удовольствием причмокнул губами. - Здорово вы вчера дали.
Он сел на койку к Муханову, пружинная сетка прогнулась, и Муханов сразу открыл глаза.
- А вот и второй проснулся, - восхищенно сказал парень. - Голова, наверное, болит, а?
- Катись ты, - беззлобно прохрипел Колька. - Чего надо?
- Болит голова, - утверждающе сказал парень. - Сбегаю, а?
- Во, шакал, - удовлетворенно прохрипел Муханов. - Во, шакал, прямо с утра.
Он полез под подушку и достал деньги.
- Порядок, - сказал парень. - Правда, порядок, а?
Они пили водку с изображением какого-то дикого животного на этикетке. "Зверобой" пах больницей и быстро дал состояние бездумной лихости. На противоположном ряду коек сидел седой старик. На тумбочке, застланной газетой, лежали куски рыбы, старик ел рыбу и смотрел на них.
- Ваше дело капец, - объяснял парень. - Потому - разведка. Потому что Чандеев. Он здесь царь и бог. Такой он установил порядок. Сбежал бы ты, скажем, из стройконторы - плевать на твои сорок семь, пункт "г". А из разведки - выкинь трудовую или на материк улетай. Капец ваше дело.
Старик все жевал свою рыбу беззубыми деснами и смотрел на них.
- Папаша, причастись, - крикнул ему Колька.
- Не будет он, - сказал парень. - Я его знаю. Он пьяных не уважает.
- Смешной папашка, - усмехнулся Муханов. - Смешной, как тундра.
- Иди сюда, - неожиданно звонким голосом сказал старик. - Иди, не бойся.
- Я, что ли? - удивился Муханов. - На совещание?
Все-таки он встал и пошел к старику. Тот все жевал рыбу и смотрел на Муханова, пока он шел через проход в своих валенках.
- Явился по вызову, - хохотнул Муханов, обращаясь больше к ребятам, чем к деду. - По вызову в нетрезвом виде.
- Я тебя в рыбаки возьму, - все так же звонко сказал дед. - Рыбу ловить.
Колька озадаченно соображал несколько секунд, потом быстро и утверждающе спросил:
- И корешка возьмешь, дед?
- Кореш твой мне не нужен, - сказал старик.
- Без кореша не пойду, - безапелляционно отрезал Колька.
- Ладно, - сказал старик.
- Да ты золотой дед, - восхитился Муханов. - А мы, понимаешь, вот думаем, куда нам податься. Из разведки, понимаешь, ушли...
- А мне это не надо, не надо, - сказал старик. - Мне документов не надо.
- Тогда последний вопрос, - протрезвевшим голосом сказал Муханов. - Как заработок?
- Милый, - сказал дед и весь покрылся лучинками-морщинками. - Ко мне половина поселка просится. Сто рублей дают, только бы взял. А мне сто рублей не надо, я хороших людей ищу. К хорошим людям рыба идет. Я ее всю жизнь ловлю, я знаю.
- Дядя Митя, - раскатился парень. - Вы, ребята, держитесь за дядю Митю. Это такой старик... - А ты мне не нужен, не нужен, балаболка, - сказал старик.
Потом Колька вернулся, и они стали допивать бутылку с диким зверем на этикетке. Старик все жевал и жевал свою рыбу, а они толковали, так, о разном, как будто так и положено: вчера - ничего, а сегодня - уже перспективы.
- Что вчера за ребята были? - повернулся к парню Санька.
- Так это Гайзулина ребята, неужели не слыхал? Шурфовщики. Знаменитая бригада. Меньше четырех на нос в месяц не бывает.
- Фартово, - сказал Муханов и постучал себя по коленке рыжей рукой. - Четыре в месяц - жить можно.
- Ну а ты? - спросил Санька.
- А я кореш этим ребятам, - сказал парень и нагло посмотрел Саньке в глаза. - Очко моя специальность, понял? - Он подмигнул доверительно и улыбнулся. Двух передних зубов у него не хватало.
- Это что? - спросил Муханов и постукал себя по зубам.
- Бывает, - жестко ответил парень. Дед завернул остатки рыбы в газету и шустро натянул полушубок.
- Пошли, - громко скомандовал он.
Они стали натягивать ватники. Парень разлегся на мухановской койке и ковырял в зубах спичкой. Муханов посмотрел на пего и вытянул деньги из-под подушки.
- Не бойся, - сказал парень. - Здесь это не в моде.
Они вышли на улицу, и апрельский свет резанул им глаза.
- Иди к Косякину, - сказал старик Кольке. - Иди и скажи, что дядя Митя просит трактор. Понял?
- Понял, - сказал Муханов и сразу пошел, как будто знал, где живет неведомый Косякин.
Старик пошел дальше, быстро переставляя ноги в торбасах. Они прошли мимо геологического управления. У входа бородатые ребята грузили автомашину.
- Ти панимаешь, куда кладешь? Ти кладешь мешки под ящики, - кричал низкорослый татарин.
- Не надрывайся, Сафат, - миролюбиво успокаивал татарина вчерашний парень в верблюжьем свитере.
Но Сафат уже кричал на кого-то другого, и снова ему отвечали почтительно-ласковым тоном, как говорят с чудаковатым начальством. Видимо, это и был знаменитый Гайзулин.
- Четыре в месяц, - вспомнил Санька. - Жить можно...
К управлению подкатывали все новые машины. Дружные орды набрасывались на них. В сторонке, около прикрытой брезентом горы груза, стояли тракторные сани. Несколько парней вдумчиво совещались, поглядывая то на сани, то на груз.
- Ти думай головой, а не другим местом, - разносился голос Гайзулина.
Узкая стариковская спина маячила перед Санькой.
- Стоп, - неожиданно решил он и бегом вернулся в управление.
- Уходи, - неумолимо сказал отдел кадров. - Приходи через шесть месяцев. И пгошу тебя, дгужок, не пей по утгам.
Саньке Канаеву хотелось его ударить. Но ударить было нельзя. Отдел кадров был человек без ног. Это он тал. Оставил человек ноги в тундре. Ничего нельзя было с ним поделать. Узкая стариковская спина двигалась далеко вперед. Морщась от боли, Санька кинулся догонять. "Ладно, гады, - неизвестно к кому адресовался он. - Ладно, Будет еще парадный въезд". Кровь вчерашних мозолей! не давала ему думать ни о чем другом.

Весь день они вдвоем грузили на тракторные сани бочки с бензином, потом рогожные мешки с солью, потом оленьи шкуры. Старик весь день торчал около них и, как бы советуясь, отбирал груз своей палочкой.
- Мо-может, вот этот мешочек. И вон тот тоже. Соль хорошая, серая. Рыба серую соль любит. Вечером, когда сани были загружены доверху, Муханов спросил:- Что дальше, дед?
- Идите, милки, гуляйте, - сказал старик. - Я вас далеко увезу. Там гулять негде и водочки нет. Там только ребята хорошие. К душевным ребятам я вас повезу.
Старик засеменил куда-то в сторону, в морозную вечернюю мглу поселка, туда, где на окраине поднимались вертикально в небо дымы стародавних домишек. Они отправились к гостиничному бараку. Подтаявший за день! черный снег льдисто похрупывал под валенками. Ломило спину, а Канаев промолчал о том, что был сегодня в управлении. Не мог он этого сказать, как и не мог сообразить, почему до сих пор не отправил телеграмму брату Семе. Залезть бы сейчас в ванну, натянуть белую рубашку, да кроновый костюм, что раздобыл ему некогда Володя-аристократ, и завалиться туда, где весело. Муханову этого не понять.
Вчерашние парни снова сидели на сдвинутых койках и ревели страшными голосами.
Экспресс полярный звал меня гудками,
И я сказал: "Как много дней в году.
Чтоб не забыть, возьми ее на память".
И показал ей на Полярную звезду...
Они уже порядком раскраснелись, эти гайзулинские ребята. Верблюжий свитер подошел к Канаеву.
- Как дела, браток? - дружелюбно спросил он.
- Рыбачить будем, - ответил Санька. - На рыбалку завербовались.
- А-а, - протянул парень. - Рыбачить - клевое дело. Зафортунит, будете богачами. А нас, брат, перебрасывают. Последний день гуляем. Повезут на иную планету. Ты, главное, не унывай, понял. Пусть интеллигенция унывает. А у работяги, пока руки есть, он король, понял...
...И я сказал: "Верни ее обратно. Не для тебя горит Полярная звезда..." - пели гайзулинцы.
Они лежали в тракторных санях под оленьими шкурами, и бледное полярное небо колыхалось над ними. Сани качались и вздрагивали на неровном льду. Трактор шел на юг к устью неведомой реки, где в царстве полушубочного старичка жили душевные ребята. Старичок сидел в кабине трактора. Иногда сани, вздрогнув, останавливались, и старик высовывал из дверцы свою шапку.
- Не замерзли-и?
- Живы, дед, - кратко отвечал Муханов.
Санька Канаев вылез из-под шкур и посмотрел вперед. Ненужный свет тракторных фар желтил снег перед гусеницами. Было светло, почти светло. Прямо перед ними стоял темный скалистый мыс, похожий на хищную птицу в тот момент, когда она уже над самой землей, выпустив когти, готовит клюв. Трактор бездушно шел вперед в бледную мглу, и Канаеву стало страшно, как год назад стало страшно в тесном коридорчике от мертвой улыбки Пал Давыдыча.
Он толкнул Муханова: "Смотри".
- Залазь, - ответил тот. - Залазь, тепло растеряешь.
Санька забрался под шкуры к теплой мухановской телогрейке. Ночной чукотский мороз успел пробрать его до костей. Саньку тряс озноб. Видение темного мыса все еще стояло перед глазами, потом запрыгали лица: брат Сена, Володя-аристократ, Пал Давыдыч, начальник отдела кадров. Санька мучительно старался собрать разбегающиеся мысли. Как-то давно он приобрел у одного морячка зарубежную игрушку: ножик, выскакивающий из ручки. Надо было нажать кнопку, и блестящая змейка вылетала с характерным металлическим щелком. Он проигрался с ней неделю, потом бросил. Но долго его преследовало чувство, что общение с людьми иногда похоже на разговор с этими ножичками: чуть что - и вылетает неожиданная змейка: "Осторожно, я зубастый". Даже с братом Семой иногда выходило так. Потом он вспомнил веселье гайзулинцев и ворчание ребят в ответ на вопли бригадира. Начальник отдела кадров, безногий дурак, ничего не понял. Ладно. Не пропадем. Без денег отсюда он не уедет. Будут деньги.
С тракторных гусениц на лицо шла снежная пыль. Снег таял и стекал на воротник. Озноб все еще тряс Саньку. Он смотрел на светлое полярное небо с еле заметными звездами, и отчетливая, как злость, жадность жизни заползала в его душу. Потом Санька задремал. Трактор встал.
- Вылазь, - толкнул Саньку Муханов. - Прибыли.
Они выбрались из-под шкур и спрыгнули с саней. Нерушимый, не затронутый еще весенним теплом снег лежал кругом. Рассеянный снегом молочный свет резал глаза. Из сугробов торчали крыши двух избушек. Четыре мужика спешили навстречу. Видно, это и были душевные ребята.
- Приехали, приехали, - сказал дед. - Тут теперь наша столица. - Потом звонко крикнул: - Ребят-та, давай разгружать. Все, что надо, привез. Пополнение привез, ребят-та...
- А этих зачем, дед? - спрашивал рослый бровастый мужик, весь какой-то военный даже в своей драной телогрейке.
- Раз привез, значит, надо, Слава, лучше, значит, - ласково ответил дед и засеменил к избушке поменьше.
- Замерзли? - спросил большеголовый, с изрытым оспой лицом. - Пойдем в избушку, чай горячий, сани потом разгрузим.
- Ха-ха-ха, - раскатился молодой парень. - Замерзли, выпить надо. Меня Толиком зовут, будем знакомы.
- Ты толковый, - сказал Муханов и поднял рюкзак, в котором звякнуло. - Пойдем знакомиться, что ли.
Они прошли к избушке побольше, в темных сенцах нащупали дверь и шагнули в теплоту. Изба оказалась большой. К стене примыкала кирпичная плита и как бы делила ее на две комнаты. Вдоль стен в той и другой комнате шли дощатые нары. Самодельный стол стоял посредине.
- Располагайтесь, Вы кто и откуда? - сказал большеголовый.
- Беглые, - усмехнулся Муханов, - беглые из разведки. Не сошлись на финансовой почве.
- Тут, братка, все, братка, не сошлись на этой почве, - сказал вошедший сутулый мужик. - И сколько я на этом Севере живу, тридцать лет, все время про финансы говорят. В свое-то время зарплату с наволочками ходили получать, все равно говорили.
- Это Братка, - сказал большеголовый. - Под этим именем его вся Чукотка знает. А как на самом деле зовут, даже я не знаю, хоть и прожил с ним два года в одной избе. Который спрашивал, на кой дьявол вы здесь нужны, то Славка, известен также по кличке Бенд. Толька, пацан глуповатый, вам сам представился, а вот то входит Глухой, у него одно ухо не в порядке. - Голос большеголового потеплел на секунду.
Вошедший был мальчишеского сложения морщинистым мужичком. Услышав, что говорят о нем, он улыбнулся виновато, встал у стенки и сразу стал незаметен, неразличим, как будто слился со старым прокопченным деревом.
- Что касается меня, - продолжил большеголовый, - то меня зовут Федор. - Судорога на мгновение передернула его лицо. Морщины тяжелого лба резко поползли вверх, вздернулся угол рта, обнажив прокуренные зубы. - Чтоб избежать ненужных вопросов, добавлю, что известен также под кличкой Оспатый, - ровным голосом закончил он.
Вошли Толик и Славка Бенд. Славка все еще по-волчьи глянул на них и сел в темном углу, спиной к свету. Санька стал вынимать из рюкзака бутылки.
...Они сидели по нарам с кружками в руках.
- Так как тут все же насчет финансов? - спросил Муханов. - Дед туманно ответил на этот интересный вопрос.
- Наши финансы - рыба в реке, а командир - дед, - выговорил без всякой интонации Федор и допил вино. Глухой, который маялся со своей кружкой, не зная, то ли допить, то ли поставить, тоже допил и поставил кружку.
- Ни месткомов, ни профкомов, - проскрипел из своего угла Славка. - Без заседаний - лови да сдавай.
- Свобода и демократия под началом деда, - оттаявшим баритоном сказал Муханов.
- Во, - развеселился Толик. - Демократия!
- А где дед? - поинтересовался Санька.
- Он в отдельной избе живет. У него там богатство.
- Пойдем сани разгружать, - сказал Федор. - А ребята пусть отдохнут.

Все ушли. Муханов и Санька легли на свободные нары и провалились в каменный сон. Рыба и оленьи пастбища с древних времен составляли славу долины Китама. Начинаясь из бесчисленных! ручьев с гладких гор Пырканай, он шел к морю десятками проток, лишь в самом конце сливаясь в единое русло. По широкой китамской долине с древних времен бродили тысячные стада оленей и как память о тех временах высились на буграх замшелые кучи оленьих рогов на могилах оленеводов. Галечные острова Китама кишели зайцами и куропатками. Потоки пятнистого гольца, нельмы спускались весной к морю, из глубоких речных ям, осенью тот же поток устремлялся обратно. Чир да муксун водились в его водах.
Там, где Китам сливался в единое русло, невдалеке от моря с давних же времен жили те, кто не имел оленей, - кто жил рыбой и морским зверем, сюда же за рыбой приезжали гордые оленеводы. Предприимчивый купец в начале века построил здесь торговую факторию, так постепенно возник поселок Усть-Китам, единственный поселок на многие десятки тысяч квадратных километров.
История поселка Усть-Китам знала взлеты и падения, не зафиксированные нигде, кроме воспоминаний старожилов да неизвестных миру дневников какого-нибудь ошалевшего от одиночества и полярной тоски работника фактории, может быть, того самого, который вырезал на стене дома печально знаменитые стихи:
Скука, скука паршивая...
Скоро ночь придет.
Скука, скука...
Одно время Усть-Китам с его тремя домами был административным центром района, потом началась другая эпоха, и центр перевели на север, где имелось удобное место для морского порта. Позднее был колхоз, но и колхоз перевели за семь километров, где выстроили с должным размахом. От былой славы Усть-Китама осталась лишь груда рисовых бочек, два древних деревянных домика да выброшенный на берег катер неизвестного происхождения. Но все так же двигались по реке могучие рыбьи косяки, и утки садились на мерзлотные озерца рядом с домами, и летали гуси.
В ста километрах севернее Усть-Китама возник и рос большой промышленный поселок, и каждую навигацию к нему шли океанские дизель-электроходы с тысячами тонн груза. Усть-Китам со своей былой рыбной и административной славой пропадал в безвестности, обреченный стать вскоре голым тундровым местом.
Чья-то светлая голова в райисполкоме вспомнила о том, что неплохо бы району иметь свою рыбу. Постановили быстро "создать", "организовать". Лучше Усть-Китама нельзя было придумать места. Но организовывать было не из чего. Рыболовство в районе оказалось прочно забытым.
Тогда возник полушубочный старичок. Он появился с рыбной реки на западе, где большинство от младенчества до смерти были рыбаками, возник с готовыми сетями, бесспорным знанием дела, и начальство, для которого рыба была только решением, быстро отдало ему на откуп Китам от верховий до устья.
Рыбная слава Китама теперь осталась только в рассказах. Но по этим рассказам было ясно, что рыбу можно черпать десятками тонн. Райисполком для начала установил божеские закупочные цены: 70 копеек за килограмм.
По неуловимым, ему одному известным знакам, полушубочный старичок вылавливал нужных людей. Столь же легко, с какой-то фокуснической ловкостью, он извлекал из снабженческих недр доски, гвозди, бензин. Может быть, на свирепых прожженных снабженцев просто действовал его вид поседевшего в тишине рыбалок человека с безмятежным взглядом детских глаз?
В середине мая лед на реке вздулся синим китовым горбом. Синий кит стремительно рвался к морю. Каждый День лед был разным - чертовски голубым, как море на курортных проспектах, или трупно-серым и ноздреватым в пасмурные дни. Потом за одну ночь потрескался, стал похож на издыхающую черепаху.
В этот день они кончили делать десятую лодку. Они делали эти немудрящие плоскодонные неводники день а днем. По договору с колхозом, который должен бы3 платить за каждую плоскодонку по двести рублей. Он! шлепали их, как блины, по готовому трафарету! Для бригады требовалось от силы два неводника, а когда они начали третий, Оспатый Федор спросил:
- Третий для запаса?
- А ты стучи, стучи, - сказал дед. - В договор не сказано, сколько неводников. Сказано, колхоз обязуется купить. - Славка Бенд зыркнул на деда глазом и зачастил топором.
- Ушлый у нас дед, а? - спросил Колька Муханов!
- Ха-ха-ха, - раскатился Толик. - Ушлый дед? Очень ушлый, хороший дед.
- Две тысячи - хорошая цена, Федюша, хорошая, - сказал дед. - Мы за двести, за двести рублей их у себя делали.
Четыре доски на дно, две на борта. Дед в полушубочке все похаживал с неизменным прутиком или палочкой, и было приятно смотреть на его белую голову, чистое, в загорелых здоровых морщинках лицо и слушать:
- А дощечка не та. Во-он лежит хорошая. Неводники были готовы, они развели огонь под котлом со смолой и мазали их борта длинными рогожными кистями. - Десять на две и разделить на восемь, сколько будет? - спросил Муханов.
- Две с половиной.
- Всем поровну, Дмитрий Егорыч? - спросил Славка.
- Посчитаем, посчитаем. С обидой нельзя. Без обиды будем.
- Отменный у нас дед, Санюха. Жох дед. Слышь, дед. Ты у нас хороший. Мы с Санькой за тебя хошь в воду. Хочешь, нырну за тебя, дед?
Но дед не слушал балаболку Муханова. Он все похаживал со своим прутиком, высматривал и потом сказал:- Ну-ка, Саня, отнеси вот туда эту досочку, и вот эту, и ту.
Санька сволок в одно место облюбованные дедом доски. Дед вынес из дома стародавний топорик и стал тюкать по доскам. Он тюкал и тюкал неторопливо, даже с каким-то стариковским покряхтыванием, и из-под топорка вдруг возникла узкая, изящная, как перо, лодочка. Две досочки были сбоку, одна составляла днище. Потом старик снова сходил в избушку, вынес баночку с краской, и лодка приобрела развеселый зеленый цвет. Старик еще потюкал топориком, и возникло совсем уже невесомое двухлопастное веселко.
Около берега на всем протяжении образовались порядочной ширины забереги. Старик отнес лодочку к берегу, взял в руки невесомое веселко и поплыл, еле помахивая им, только от носа лодочки разбегались водяные усы.
Так он и плыл, обливаемый солнцем, среди ледяного снежного блеска, и седая голова его походила на одуванчик, одуванчик на узком зеленом листе. Все смотрели молча, и Муханов шепотом сказал Саньке:
- Дед-то и вправду рыбак. Ребята говорили, что рыба по семьдесят копеек и ловить тут десятки тонн. Если на твою душу придется две тонны, так это, слы-шшь? А если пять. Это за три-то месяца... Не пропадем мы за этим дедом, ей-богу, не пропадем, Санюха.
- Давай, давай, считай, - сказал Санька, не отрывая глаз от деда. Тот развернулся одним взмахом весла и плыл обратно.
Затаив дыхание, Санька Канаев наблюдал за этой картиной, и ему стало уверенно легко оттого, что он видит все это, и было правильным, что он видит это и находится именно в данный момент в данной географической точке.
И все остальные тоже наблюдали за дедом, молча, а Глухой вдруг сказал самому себе:
- Дед-то без шпаклевки делал. Доска к доске, волоса не просунешь.
- Да! - тяжело и смачно сплюнул на землю Славка Бенд.
Дед так же легко причалил к берегу и ступил на землю, не замочив коротеньких сапожек. Все подошли лодке. Внутри было сухо, и опять Глухой сказал застенчиво:
- Доска к доске...
- Де-ед, - восхищенно протянул Муханов,- дай-ка я на твоем ковчеге.
И дед, весь в стариковских морщинках, раскрасневшийся от гребли и, видно, от удачи, оттого что лодка без шпаклевки впрямь не протекала, протянул ему весло.
- Подержи, Санек, - сказал Муханов и решительно шагнул к лодке.
Санька придержал руками узкий нос лодки, пока Муханов осторожно, как будто ступал на цирковой канат, усаживался на ее днище.
- Пускай, - скомандовал он. Успел раза взмахнуть веслом и вдруг исчез, только мелькнули в воздухе сапоги с закатанными голенищами.
- Ух, - вынырнул Муханов из воды. - Ух! - он толкал лодку к берегу, огненный шар на взбаламученной глади воды.
- Мой черед, - закричал Толик и с совсем уж ненужной лихостью сел в лодку, перевернувшись мгновенно и бездарно.
Все смеялись на берегу, Муханов бегал круга стараясь согреться.
- Ха-ха-ха, - смеялся Толик. - Вот сделал лодку. Вот лодка, а, дед?
Даже Славка Бенд разжал мрачные губы, и дед смеялся, даже полушубок его и сапожки смеялись.
- Погоди-ка, герои, - сказал дед и вынес из избушки что-то завернутое в тряпочку. Под тряпочкой оказалась чуть начатая бутылка спирта. Муханов и Толя выпили из стакана.И - Чего держать, - сказал дед. - Допивайте, значит, судно обмыть.
Спирт быстро развели водой, и все выпили по стакана в этот великолепный день у открытой воды береги.
- Плавать на этой лодке непростое дело, непростое, - сказал дед. - У нас на реке с маленьких лет это делают, начинают. Вон Глухой, поди, умеет плавать или забыл?
- А, Глухой, а ну покажи, Глухой, - закричал Толик, но Глухой, вовсе уж засмущавшись, только махнул рукой, а Славка Бенд с задичавшими от водки глазами посмотрел на лодку с мрачновато-веселой решимостью. Не такое, мол, видали. Надо, поплывем и не на этом.
- А льда скоро, ребята, не будет, - сказал дед. Все еще стояли у воды и обсуждали проблемы плавания на столь несолидном судне, а дед ушел к своей избушке. Он стал выносить из ее недр бесконечное количество мотков сетей, смотанных в куклы, и бережно класть их на разостланный брезент.
- Смотри, ребя, смотри, - сказал Братка. - Дед богатство вынимает.

...Они насаживали неводную дель на обрезки водопроводных труб, чтобы потом протянуть сквозь трубы нескончаемую сизалевую веревку, по веревке с припуском расправить сеть, для верха один припуск, для низа другой. Это была работа не для нервных людей.
Древняя земля исходила, дымилась на проталинах, пар поднимался к небу, как дым благодарственных молебнов. И жухлый серый лед на реке казался в весеннем солнце чужим, отжившим свой век, нездешнего мира веществом.
Сети растягивались на вешалах, лежали на земле, аккуратные мотки веревок висели на кольях, змеились по земле. Был какой-то чарующий ритм в этой древней, древней, как эта земля, человеческой работе.
У лодок остался один Глухой. Он возился у чадящего котла с длинной кистью и был похож в клубах дыма на печального сгорбленного черта, давно уже потерявшего веру во всякое бытие. Санька насаживал сети, слушал, как в стороне балаболит и смешит всех Муханов, и размышлял о всегдашней правоте брата Семы. Вот оно, денежное место, где руки не дрожат. Было приятно сознавать, что все это не столь уж плохое занятие и времяпрепровождение есть только вступление к туманно сверкающему будущему, которое ждет его там, в Москве, средь гари и грохота настоящей жизни.
Так шел день за днем. Два домика и вытаявшее пространство земли вокруг них были отрезаны от мира, так что казалось - и нет ничего во всей вселенной, только это бледное небо и издыхающий лед на реке. В семи километрах на одном из рукавов Китама помещался колхозный поселок, Новый Усть-Китам, в поселке жили люди председатель Гаврилов, которому они подчинялись.
Однажды спозаранку мимо них протащилась упряжка из шести разномастных захудалых псов. На нартах сидел старик с непокрытой головой и смотрел на них с азиатским спокойствием.
- Это Пыныч. Бездельный старик. Я его знаю, -сказал Братка. - Гусей почуял, старый черт. Ход верьте, хотите нет, но нюх у него на гусей страшный. Пыныч, хрен чукотский, где гу-у-си? - крикнул Братка.
И Пыныч, не сказав ни слова, махнул рукой на сток.
- Где гуси? Какие гуси? - засуетился Толик. Обратно Пыныч проехал уже вечером. Подмораживало, и собаки шли устало и неровно, ибо нарта то дело проламывала снежную корку.
В нарте лежало четыре жемчужных красноносых гуменника.
- Мале гуся, - сказал старик, жмуря хитрые глазки. - Земли пока малё.
Это были первые из гусиных стай, скопившихся, южных вытаявших склонах хребтов в ожидании, пока потеплеет земля родного Китама. Они залетали ею через безжизненные горные гряды и искали по протаявшим береговым обрывам прошлогоднюю бруснику черную ягоду шикшу.
Братка, чукотский человек, погладил захолодевшее гусиное перо и сказал раздумчиво: "Однако гусь начинается, патроны надо снаряжать".
За столом в избушке уже сидел Толик и лихорадочно набивал патроны адской смесью из дымного и бездымно пороха.
- Порвет ружье-то, - несмело сказал Глухой, _ тот только глянул на него дикими глазами и проделан орудовать молотком и пыжами.
- Если вам, ребята, надо, берите мое, я не охотник, - сказал Саньке Федор и кивнул на обшарпанную одностволку на стене.
Через два дня лед исчез. Он просто исчез ночью незаметно, без шумного ледохода, треска и грохота. С верховьев по мутной вздувшейся реке плыли, крутясь, отдельные запоздавшие льдины. В этот день они, прежде чем взяться за сети, долго смотрели на непривычную картину чистой воды и на эти льдины. С пасмурного неба сыпался мелкий дождь.
- Сожрет весь снег этот дождик, - радостно сообщил Глухой.
Он весь помолодел в этот пасмурный день. Долго стоял около выброшенного катера, потом вернулся и стал складывать в кучу обрезки досок, раскиданных по берегу.
По темному морщинистому лицу Глухого бродила улыбка, которую он и не пробовал скрывать. К нему присоединился Братка, и они вдвоем с неторопливой сноровкой собрали и сожгли обрывки сетей и веревок, перенесли на сухое место доски и все оглядывались кругом, чего бы еще прибрать, как будто именно так и полагалось: в день ледохода наводить порядок во всех окрестностях. Чтоб не сидеть без дела, Санька взял лопату и стал отгребать от стен избушки тяжелые валы намокшего снега. Постепенно он вошел в азарт, скинул телогрейку.
- Сам догадался или научил кто? - насмешливо спросил Федор за спиной. Санька оглянулся. Серые Федоровы глаза смотрели на него в упор с безжалостным интересом.
- В чем дело? - спросил Санька, и опять ему почудилось, как со щелканьем выскочил и замкнулся на замке ножик.
- Так, - сказал Федор. - Я на тебя давно смотрю. Руками ты делать ничего не умеешь, это заметно. Курс наук, чтобы жить головой, видно, тоже не кончил. Белая ворона и там и тут. Не обижайся - я сам такой. - Федор усмехнулся, и снова судорога промелькнула по изрытому оспой лицу. - Зачем ты деду понадобился, вот что мне интересно?
В это время Толька, с утра неприкаянно мотавшийся от реки к костру, от костра к реке, вдруг завопил истошно и побежал к берегу, размахивая руками.
Прямо по центру Китама на льдине плыл бродячий лагерь. Стояли какие-то бочки, был виден тюк, и около него лежала упряжка собак. Человек сидел на перевернутой нарте и невозмутимо курил трубку, как будто именно так вот и положено было плыть на льдине по весеннему Китаму.
- Чукча, ребята, - выдохнул Братка. - Куда тебя черти несут! - закричал он.
Чукча вынул изо рта трубку и помахал ею в воздухе. Они быстро столкнули на воду два неводника и погребли к льдине.
- Этти, - сказал чукча. - Осторожно надо. Бочки тяжелые.
Санька Канаев, совершенно обалдев от удивления помогал перекатить в лодку бочки, перетащить нарты потом сел чукча. Собаки попрыгали следом сами.
У берега собаки сразу выскочили из лодки и ста описывать по земле молчаливые яростные круги лишь утомившись, уселись около хозяина, высунув языки, с тяжело раздутыми косматыми боками. Чукча с лучезарной улыбкой пожал всем руки и сел на землю бронзоволицый бог земли.
- Рыбку ловил, - сказал он наконец и махнул трубочкой куда-то на далекие хребты.
Славка Бенд шагнул и стал заинтересованно приподнимать брезент на одной бочке.
Все три бочки были наполнены равномерным красномясым гольцом. Дед только кинул на бочки взгляд остался стоять на месте, понятливо кивнул два раза гоголовой.
- Ах ты, чукча, - затарахтел Толик. - Ах ты, чукча, как тебя звать, а? А ловил ты, слушай, как? Расскажи.
- Вот, - сказал чукча и, засунув руку за вырез кухлянки, пошарил там немного и вытащил леску, намотанную на рогульку. Крючок был покрыт красной тряпочкой.
- Весна. Очень голодная рыба. Я лунку сделал и так, - он подергал воображаемую леску. - Очень хватает. - И вздохнул сожалительно. - Жалко, бочек мало. Соли совсем взял мало.
Он еще покурил немного и ушел в поселок, легко косолапя по кочкам. Собаки тащили за ним следом пустую нарту.
- Черт косоглазый, - выдохнул ему вслед Славка. - Рублей триста взял на красную тряпочку.
Часа через четыре из поселка пришел трактор, могуче взрывая гусеницами снег, а следом, заравнивая тракторные следы, тащилось железное корыто-волокуша. На волокуше, поджав ноги, сидел тот самый чукча.
Из кабинки, весь в бликах кожаного пальто и сапогах с "молниями" по голенищам, выскочил как будто с неба свалившийся председатель Гаврилов. Руководящий жирок немного уже округлил его якутское лицо, но и, этот жирок, и особый блеск раскосых глаз сразу давали, понять, что перед тобой не кто иной, как начальник.
- Рыбачки? - спросил он не то для вопроса, не то в насмешку и добавил: - Ловите. Я не возражаю. Больше председатель Гаврилов не сказал ничего, а так - прошелся мимо ряда смоленых неводников, разостланных и развешанных сетей, мимо зеленого каячка деда Мити. За это время тракторист и чукча закатили на волокушу бочки с рыбой, и Гаврилов снова залез в кабинку. Трактор развернулся и ушел, оставив после себя взрытый снег и вонь солярки.
Дед снова усадил всех за сети. Только Колька Муханов остался у реки и ходил так около воды, вытягивая шею, как будто хотел разглядеть сквозь мутную толщу текучий рыбий поток.
- Дед, - вопрошал Колька из отдаления, - дед, мы так рыбу не прозеваем? Может, она уже уходит вся?
- Уходит, Коля, уходит, - миролюбиво отвечал тот. - Вот хлам пронесет, мы контрольные сеточки поставим и поймем, когда она уходит.
- Де-ед, - не унимался Колька, - давай сейчас эти сетки поставим.
- Сейчас, Коля, нельзя их ставить. Их дураки сейчас ставят. Во-он какие валежины по реке несет.
Славка Бенд пошатался в стороне, прошел в избушку. Через полчаса он вышел оттуда и направился в тундру.

Славка.
Жизненной силой, дававшей ему способность выжить в самых немыслимых ситуациях, была лютая ненависть к Советской власти, настолько лютая, что он даже не считал нужным ее скрывать. В лагере ему было труднее многих, потому что весь лагерный мир единодушно ненавидел и презирал бандеровцев, презирая больше них, может быть, только бывших власовцев.
И хотя многие из его соратников пробовали перекраситься, скрыть в лагере прошлое, Славка не делал этого, чем и заслужил к концу срока уважительную кличку Славка Бенд. После заключения ему дали три года вольного поселения на Севере. Когда капитан МВД, оформлявший документы на освобождение, предложил ему связаться с одним из колхозов, Славка сказал:
- Я родную мать в окно выкинул, когда захотела колхоз.
Годы заключения были тяжелы, но и после них, как многие из людей, живущих на нервной силе, Славка оставался модально красивым сорокапятилетним мужчиной.
Красивый сорокапятилетний Славка работал ночным сторожем. Два года сравнительной свободы надломила его больше, чем весь срок заключения. Он понимал, что ненависть его безрезультатна, против него огромная махина государства, но он продолжал ненавидеть, ибо в этом был смысл его жизни. Свои чувства он держал при себе и редко высказывал их в разговорах. Зачем? В причинах ненависти Славка Бенд тоже не копался и, пожалуй, не смог бы толком объяснить их. Может быть, это было наследие десятков поколений собственников, с неожиданной силой возродившееся в нем, Славке Бенде.
Из Закарпатья приходили письма. Писала выкинутая из окошка мать, которая все-таки работала в колхозе, писали братья и сестры. Судя по письмам и посылкам, жили неплохо. Подходил конец срока его поселения. Звали домой. Но все они предлагали ничтожный, глупый вариант. Приютят, обогреют, а дальше солнечная радость колхозной жизни, работа на полях под свист соловья, полновесный трудодень... в бога и душу...
Он, Славка Бенд, не мог явиться побежденным. Прежде всего нужны были деньги. Хорошие, крупные деньги любой ценой, но без всяких штучек, которые могли бы загнать его снова за лагерную колючку.
Водку Славка не пил. Водка туманила мозг и рождала безысходное отчаяние, которого он боялся больше всего государственного строя СССР в целом. Вместо водки он пил чифир, смоляной заварки наркотик из чая. Чифир оставлял голову ясной и горячо гнал кровь по жилам. Выпив чифир, он любил уходить от людей и со стремительной бесцельностью шагать по тундре. В голове в это время шли горячие обрывки мыслей, а руки, помнившие все, казалось, ощущали блаженную тяжесть автомата. Это и было единственной отдушиной его бытия.
И вот в смутное время Славкиных нерешенных проблем возник, как ангел божий опустился с неба ему на помощь, хороший человек, ясным голоском пообещал, поманил удачей.

Контрольные сети были выставлены. Дед разместил их так, чтобы любая рыба, любящая береговую струю, или тихую заводь плеса, или глинистую отмель, не могла миновать эти ловушки.
С непривычки как Санька, так и Муханов сильно вымокли в ледяной воде Китама. От гребли ныли плечи. Но было приятно видеть на воде аккуратные бусы поплавков, пересекавших реку, и думать о том, что эти поплавки, как и все остальное, сделано твоими руками.
Теперь они проверяли эти сети каждые два часа, ибо весенний ход рыбы капризен и кратковремен. Каждые два часа они выплывали на средину Китама и, уцепившись за конец сети, подымали над водой ее полотнище в блестящих пленках и каплях воды. Сети были пусты, только бесчисленные ветки, щепки и палочки запутывались в их ячеях.
Вначале они проверяли их в нетерпеливом ожидании удачи, но с каждым днем это чувство слабело, и вскоре пришлось устанавливать очередность, кому плыть, кому полтора часа мочить руки в весенней воде.
- Рыба, ребята, не часы, - подытожил общее настроение Братка. - Может, ее и нет давно в этом Китаме.
Это были откровенно сказанные слова. Для всех, кроме, может быть, Саньки Канаева, эта рыбалка означала не просто азартную погоню за рублем и удачей, а шанс на жизнь в мире, где "кто не работает, тот не ест". Никто из них не имел за душой прибереженных денег ни в чулке, ни на сберкнижке, ни просто в чемодане. И временами, когда все укладывались спать или просто пили бесконечный чай за деревянным столом, они думали про себя невеселую думу существования, ибо они сами поставили себя в условия без профсоюзов, месткомов или того самого коллектива, который не даст упасть, возьмет на поруки и на общем собрании разъяснит тебе смысл жизни, обязанности перед обществом, а также твои права.
Только один дед был преисполнен благодушия. С завалинки своего дома он встречал лодку, возвращавшуюся с проверки сетей, и спрашивал: "Пусто? Вот поди ж ты, опять пусто. Сеточку-то очистили? Если ее от щепок не чистить, так рвется она, и рыба ее видит".
По вечерам он стал заходить в общую избушку. Сидел, чай не пил, отмахивался от табачного дыма.
- Рыба не часы-ы, - тянул свою песню Братка и углублялся в десять раз читанный им листок "Огонька" на стене: - "Гриб странной формы найден мною в лесу под Москвой. Я сфотографировал его и..."
- А если врешь ты со всей этой рыбой, дед? - с угрозой говорил Славка.
- Жаден ты, Слава. Рыба жадных не любит. Вы, ребята, отдыхайте сейчас. Вы бы гуся стреляли. Его под обрыв в снежник положить - до осени цел будет. Вон, на той стороне на сухих озерах всю ночь гуси кричат. Ох, неопытные вы, ребята.
- Когда рыба пойдет, дед? - не успокаивался Славка.
- Когда пойдет, тогда и пойдет, - резонно отвечал дед. - Ты бы на охоту шел, Слава.
- Я в своей жизни наохотился, - усмехнулся Славка. - Мне, дед, твои гуси неинтересны.
Проверял сети чаще всего Глухой, но и у него оставалось много времени. Тогда он подметал пол, мыл окна. Странно было видеть пожилого морщинистого мужчину с веником и тряпкой в руках. Может быть, в этом он давал выход тоске по неизвестному уюту, другим окнам в другой земле. Федор два дня прошагал из угла в угол, набычив лобастую голову, потом принялся мастерить табуретки из остатков досок. Получалось у него скверно, но он упрямо вытаскивал гвозди обратно, разбирал табуретку на части, подпиливал, подстругивал и собирал снова.
Среди всеобщего томления один Толька чувствовал себя на месте. Он пропадал в тундре. Неизвестно было, как ухитрялся он перемещаться с такой скоростью, но пушечный гром его двустволки, казалось, доносился к поселку с четырех сторон света. Он все так же закладывал свои кошмарные смешанные заряды, и от страшной отдачи спусковая скоба била его по пальцам, отчего пальцы вначале опухли, а потом почернели мертвой гангренной чернотой. Иногда он все-таки ухитрялся приносить гуся, а то и двух. Он не мог объяснить, как подстрелил их.
- Тебя, Толька, к пороху подпускать опасно, - равнодушно говорил Славка.
Азарт захватил и Саньку Канаева.
- Давай завтра вместе на ту сторону, - предложил он.
- Во! Дело, - обрадовался Толик. - Тундру оцепим. Я их шугну - они к тебе, ты стрельнешь - они ко мне.
- Дураки, - развеселился Муханов. - Чокнутые. Как же вы вдвоем тундру оцепите? Ничего у вас без меня не выйдет. Но я рыбак и стволы в руки брать не хочу.
- Оцепим, - убежденно сказал Толик.

Толик-Птичий Убийца.
К двадцати четырем годам он не успел нажить себе сколько-нибудь приметную биографию. Родился и вырос в шахтерском городе, где на улицах была черная пыль, а вокруг города - уставленная терриконами выжженная степь, в которой не отваживались жить даже вороны, В школе учился, сменяя тройки на двойки, а двойки на четверки. В положенное время начал курить за школьной стеной и ходить на танцы, в положенное время кончил школу и был призван в армию. Служил он недалеко от родного города, все в тех же с детства неразличимо-привычных местах. Он всегда привык быть "как все" и поэтому служил легко и кончил службу без особого списка наказаний, поощрений и наград.
Пожалуй, отличался он только на стрельбище. Ему нравилось содрогание карабина при выстреле, нравилось поточнее влепить пулю в фанерный силуэт "врага". Он любил ходить в учебные атаки с применением огня, когда рядом стрекочут автоматы товарищей, ацетоновый запах пороха щекочет ноздри и тело в нужный момент само находит неприметную ложбинку, бугорок, чтоб по-звериному врасти в землю и дальше снова - вперед. Это была настоящая жизнь, не то что обычная, будничная тянучка с распорядком и изучением затвора: "стебель-гребень-рукоятка".
После армии Толик вернулся в свой родной город и, наверное, стал бы работать, а потом и женился бы "как все", если бы однажды не наткнулся на углу около булочной на объявление о вербовке рабочих на Север. Неведомая сила потянула его в вербовочную контору. На другой день он купил себе ружье, тяжелую тульскую ушку двенадцатого калибра. Охотничьего ружья он ни- когда в руках не держал, но сейчас знал, что оно ему необходимо. Может быть, это был протест против жизни в местах, где не решались вить гнезда даже вороны.
Он попал рабочим к геофизикам-магнитчикам. Их вывезли в тундру в феврале. Он с разочарованием смотрел на безжизненную снеговую равнину.
В апреле к палаткам прилетели две пуночки. Веселые черно-белые птахи сразу обжились около них, как будто именно сюда стремились за многие тысячи километров.
Когда он первый раз увидел пуночку, у него затряслись руки. Он пробрался в палатку и снял со стены ружье. Если бы он понимал смысл в охоте и нужны были эти пуночки, он бы подождал, пока они слетятся вместе. Но у него не было времени ждать.
На выстрел сбежались люди и ужаснулись содеянному. Пуночка, первый весенний гость, всеобщая любимица Арктики. Был чертогон, но он ничего не понял, не мог понять. Вечером прилетела вторая пуночка. Громыхнуло ружье, и тяжелый заряд двенадцатого калибра смел со снега пестрый комок перьев. Его избили и с первым попутным трактором отправили обратно в поселок.
Зиму он проработал плотником, жил в общежитии и ничем не выделялся среди ребят. Прозвище Птичий Убийца потянулось за ним из экспедиции. Пуночек ему простить не могли. К весне желание попасть снова в тундру стало нестерпимым.
Идти в геологическое управление он не решился, понял, что нарушил закон, сделал не "как все". Случайно услыхав про рыбалку, он разыскал деда в гостинице, умолил, упросил.

Санька греб, стараясь не брызгать веслами и держать лодку наперерез течению. Птичий Убийца чуть свет удрал в неизвестном направлении, и Санька отправился на охоту один. Желтая вода несла вырванный с корнем куст. По временам куст переворачивался на воронках, и казалось, что кто-то тонущий призывно и безнадежно взмахивает рукой.
На другой стороне Китама начинался песчаный заросший травой вал. Знаменитые здешние ветры превратили этот вал в цепочку дюн, между которыми посвистывал ветер. Свист ветра сразу настроил Саньку на одиночество. Он вытащил лодку на берег, подумав, воткнул в землю весла, привязал к ним носовую веревку и шагнул вперед. Ошалевший весенний заяц выпрыгнул из-под самых ног и поскакал вдоль реки. Санька опомнился и сдернул через голову ружье, когда заяц был уже метрах в пятидесяти. Он щелкнул, не помня себя, курками и вскинул ружье. А заяц вдруг точно провалился в самый нужный момент.
Санька чертыхнулся и бегом двинулся за ним. Он бежал согнувшись, не чувствуя на ногах тяжелых сапог и неловкой тяжести поясного патронташа, но заяц, наверное, в самом деле провалился сквозь землю, и Санька повернул от реки. Он шагал теперь с ружьем наготове, шагал, хищно пригнувшись, не замечая, что у него под ногами, не замечая расстояния. Он услышал крик. Две длинноногие коричневые птицы уходили от пего плечо в плечо и трубно кричали.
- Журавли, - понял Санька. Он еще сильнее пригнулся и двинул к ним почти бегом, но журавли стали уходить еще быстрее и вдруг тяжело взлетели, не переставая кричать. Они прошли метрах в десяти над ним, длинношеие громадные птицы, и Санька видел длинные концы маховых перьев на крыльях и черный тревожный глаз, обращенный к нему. Он все сильнее сжимал в руках ружье с взведенными курками, но что-то помешало ему стрелять. Он только смотрел на них и повторял про себя: "Ах ты, черт! Ах ты, черт побери!" Журавли прошли над ним и улетели дальше, трубноголосые и печальные. Но Санька уже забыл о них и снова шагал дальше, все так же согнувшись. Несколько раз в стороне прошли гуси. Они летели ему навстречу, но метров за триста вдруг делали разворот и проходили в стороне, как уверенные тяжелые фрегаты.
Санька не знал, сколько времени, в какую сторону он шел, и остановился только, когда пот стал едко заливать лицо и глаза. Он выпрямился и осмотрелся. Свинцовая лента Китама куда-то исчезла, и домики рыбалки, видные издалека, тоже исчезли. Кругом была ровная грязно-желтая тундра с редкими проплешинами снега в провалах низин.
Когда-то здесь была страна мелководных озер, образовавшихся на месте ледяных линз, но потом вода исчезла, просочилась сквозь земляные трещины, и получились "сухари" - гладкие сухие блюдца с обрывистыми берегами и редкой осокой на потрескавшейся глине дна. Между сухими озерами оставались перемычки кочковатой в мертвой прошлогодней траве тундры, и кое-где торчали группами и в одиночку курганной формы бугры.
- Надо залезть на бугор, - сообразил Санька. Он зашагал к ближнему. Идти было очень неловко. Ноги соскальзывали с травянистых голов кочек, и он несколько раз плюхнулся на бок, пока не понял, что гораздо выгоднее ступать между кочками.
Холм, который казался совсем рядом, все удалялся и удалялся; Санька, разозлившись, все ускорял шаг и вдруг заметил на вершине холма четкую фигуру человека.
Человек был высок, стар, худ и носат.
- Вы кто? - спросил его Санька, мучительно вспоминая, где он мог видеть этого человека раньше.
- Я пеку хлеб, - раздельно, с акцентом неведомого языка ответил ему человек, и Санька сразу вспомнил: этот старик в точности походил на де Голля, такого, какого Санька видел в газетных карикатурах.
- Где? - глупо спросил Санька.
- В поселке Усть-Китам, - серьезно ответил "де Голль". - Я уже десять, нет, больше лет пеку хлеб в поселке Усть-Китам.
- А... - сказал Санька.
Старик посмотрел на него и улыбнулся доброй улыбкой.- Десять лет или больше я пеку хлеб и каждую весну сижу вот на этом холме. - Старик повел кругом рукой, как будто холм включал в себя все окрестности, вплоть до синих зубчиков гор на горизонте.
- Понятно, - сказал Санька. - Понятно.
- Я жил в старом Усть-Китаме, - сказал старик, - и два года изучал маршруты гуся, прежде чем нашел этот холм. Странно: у них свои постоянные маршруты, вроде как тропинки в лесу.
- Вы бывший ссыльный? - спросил Санька.
- Нет, я свободный. Всегда был свободен ехать куда мне вздумается, но мне нравится здесь. Я здесь знаю все, даже маршруты гусей. Что еще нужно старому Людвигу?
- Все-таки вы ссыльный, - сказал Санька.
- Очень смешно, - сказал старик. - Про ссыльных и ссылку больше всего любят говорить те, кто ничего в этом не понимает. Я кое-что понимаю.
- Понятно, - повторил Санька, - Понятно. А что к, вы не уезжаете?
- Куда?
- В Москву, например, или еще куда-нибудь? Старик вздохнул с сожалением и посмотрел на Саньку.
- Во всяком другом месте мне заново придется изучать маршруты гусей, - сказал он. - И потом я здесь пеку хлеб.
Санька смолчал.
- Дать вам пару гусей? спросил старик. У меня пять. Будет тяжело нести.
Санька хотел отказаться, но потом вспомнил деда: "Неопытные вы еще, ребята, ох, неопытные" и сказал:
- Спасибо, я возьму, - а про себя подумал: "Чудак какой-то. Десять лет в этой дыре и никуда не хочет".
...Санька издали почувствовал, что творится необычное. Звонкий дедов голосок, отдающий приказы, доносился до средины Китама, народ расхаживал по берегу.
- Эй, - крикнул ему Муханов, когда он подгреб к берегу, - рыба пошла. Шевелись, гусиная смерть.
На полосе отмели дед и Глухой мерно размахивали руками: набирали невод. Федор с гвоздями в губах наколачивал на корме одного неводника дощатую платформу.
...Было часа два ночи, когда они на двух лодках отправились вниз по течению, на облюбованное дедом место. Рассеянный свет лежал над Китамом. В этом свете лица у всех казались расплывчатыми, как на плохой фотографии.
- О господи, господи, - молился дед. - Не было бы коряг на дне, попортим невод-то. Дикое тут дно, неизвестное, не то что у нас.
На месте дед долго ходил по берегу и сокрушался:
- И бревна ведь могут быть, топляки и корни, ох, дикое днище... - пока Славка Бенд не сказал: -- Молиться, дед, будем или начинать?
Дед огрызнулся, но скомандовал Глухому садиться за весла, остальные-то все тумак тумаком - выгребут вдоль течения. Все остались на берегу, поддерживая сизалевый канат. Глухой греб поперек реки, и дед взмахами скидывал невод, отделяясь от них бусинами поплавков. Они, казалось, уплыли совсем далеко, когда дед махнул рукой:
- Пошли!
- Давай, - сказал Федор.
Они потянули за канат, который вначале шел легко, а потом все труднее и труднее, так что ноги на ходу вдавливались по щиколотку в еще не просохшую после половодья глину. На том конце невода гнулся над веслами Глухой, а дед на корме трогал натяжение каната, видно, все молился, чтоб но было коряг, топляков и коварных кочек. Потом так же по взмаху дедовой руки они остановились, и Глухой стал загребать. Поплавки теперь выписали на реке параболическую кривую, и в центре их белел пенопластовый круг. Все смотрели на эту кривую, и Муханов сказал:
- Во какую спираль нарисовал командир наш.
- Спираль, ха, - как эхо откликнулся Толик. Мимо просвистела стайка уток. Толик машинально дернулся назад, где у него лежало ружье, но все-таки остался на месте. Славка Бенд нетерпеливо переминался с ноги на ногу, и всем передавалось его нетерпение.
- Чего стоите! - заплакал на лодке дед. - Подводи ближе! Медленнее. Стой! Подводи!..
Началась суматоха. Дед причитал и ругался тонким голосом, все метались, мешая друг другу. Только Глухой стоял в стороне и дрожащими руками вынимал пачку "Прибоя".
Наконец крылья были выбраны на берег, и показалась мотня в облаке сора и грязной воды. Внутри мотни бурлило и ходило ходуном.
- Есть! - резко сказал Славка. - Есть, язви ее в душу.
- Килограмм двести будет, - сказал успокоившийся дед.
Рыбу вытряхнули на берег, и она грудой зашевелилась на земле: мерные двухкилограммовые гольцы, длинномордые нельмы, серебристые чиры. Основную массу составлял голец.
- Ходовая рыба, - определил дед. - Давай, ребята, второй замет готовить. Ты, Федя, с Глухим набирай. Я посижу.
И опять Федор и Глухой мерно взмахивали руками, переговариваясь односложно, как говорят люди, делающие согласованную работу. Дед сидел, гадая, будут ли коряги на следующей тоне, остальные перекидывали рыбу в лодку.
- Ах, гнида, - ласково разговаривал Славка с трепетавшей в руках нельмой. - Ах, гнида, попалась, - кидал ее в лодку и опять: - Ах, гнида...
С низовьев пришел несильный туман и как циркулем очертил видимое пространство метров на триста вокруг. Из тумана вырывались утки и боязливо проносились мимо людей.
Они сделали в эту ночь четыре замета, на последнем все-таки зацепили донную веревку.
- Тяни, - сказал Славка, но дед взвыл и кинулся отнимать канат. Смешно было, когда он грудью встал на дороге пяти здоровых мужиков: птица-мать, защищающая птенца, скряга, преградивший дорогу громиле, барьер по защите священных прав.
Пока дед выяснял отношения с корягой, рыба из этого замета ушла почти вся, но все равно они нагрузили плоскодонку выше половины, и семижильный Глухой травился в туман отвести лодку и пригнать новый неводник. Все уселись на перекур, оглушенные усталостью.
Санька размышлял, сможет ли он вот так каждый день таскать этот невод и перебрасывать рыбу. Вспомнил: "С деньгами будешь, и руки не дрожат". Дрожат, однако, руки...
- Дед, - сказал Славка. - Деньги мимо нас проплывают, давай снова заводить.
- Устали ребятки-то, устали, видишь? - вздохнул лед.
- Давай дальше, дед, - вяло сказал Муханов. - V меня очередь на "Волгу" подходит. Давай - не умрем.
- Как все, как все, - согласно закивал дед. - Вон Федюша молчит. Чего молчишь, Федюша?
- Слушаю, - ответил Федор.
Невод заводили еще дважды. Уже наступило утро. Туман не расходился, и солнце окрасило его сверху в багровый цвет. Окончательно вымотанный дед только командовал слабым голоском и трогал рукой около сердца. Было ясно, что на сегодня хватит. Глухой было снова уселся за весла, но Федор отодвинул его:
- Я отведу.
Глухой только глянул собачьими глазами на Федора, но весла отдал. Кольцо багрового тумана двигалось впереди них. Все шли молча, и каждый нес свою усталость отдельно.

Весь июнь они утюжили неводом глинистое днище Китама. Они выходили утром часов в пять, когда солнце, еще не очнувшись от сонного блужданья по горизонту, начинало медленно карабкаться вверх и остервеневшее за ночь комарье вместе с ним набирало силу. Возвращались они вечером, когда то же солнце, покрасневшее от дневной натуги, мягко ложилось на синюю подушку гор Пырканай.
Были разные тони: удачные, неудачные и вовсе пустые. Они уже научились на глазок определять количество рыбы, еще когда она бурлила в мотне, и Славка Бенд при каждом удачном замете скрипел удовлетворенно:
- Вот и прибавили по паре десяток на рыло.
Муханов же говорил:- - Еще одно колесо к моему "Москвичу". Марка машины у него менялась в зависимости от настроения. Даже Толик, для которого рыбалка была просто приложением к охоте, глядя на лодку, заполненную рыбой, мечтал:
- Ружье куплю, эх! Тыщ пять, не меньше, самое дорогое.
- Ребята! - молился дед. - Замолчите, ребята, рыба счета не любит.
- Нишкни, дед! - властно обрывал его Славка, который с каждой новой сотней килограммов рыбы становился все увереннее и веселее.
Чаще все-таки невод выходил почти пустым, и они ждали, что в следующем-то забросе обязательно будет удача, и так до полного изнеможения. И даже короткое время, которое они отводили на сон, было беспокойным: каждый ворочался на нарах в смутной тревоге: может быть, именно вот сейчас, в эту минуту рядом с избушкой проходит небывалое стадо гольца, настоящий большой куш.
Как и все, Санька почернел, осунулся. И внутри, он чувствовал, стал уже не тем Санькой, студентиком и хлюпиком-продавцом, заворачивай покупочки. "Ладно, пижоны московские, - мечтал он во время перекура, - покажу я вам шик, ладно, законник безногий, я к тебе еще зайду осенью. Тоже мне: "Пгошу, не пей по утгам..."
Рыба кончилась сразу, как будто и не было. Зарядили бисерные ледяные дождики, и тучи чуть не цеплялись за мачту выброшенного катера. Мокрые и злые, они день за днем таскали невод без всякого результата. Это было чем-то вроде карточной игры, когда игрок уже понял свою невезуху, но все еще берет карту в надежду на сумасшедший счастливый вариант, хотя и твердо знает, что этого варианта сегодня не будет.
Однажды Толик, который не расставался с двустволкой, ухитрился убить тюленя. Они заметывали в "кутлуке" почти у самого устья. Тюлень вынырнул метрах в десяти от лодки, и Толик, который на диво навострился стрелять за весеннюю охоту, мгновенно всадил ему заряд дроби в усатую человеческую морду. Некоторое время тюлень держался на поверхности в расплывающемся красно-буром пятне, и тот же Толик в два гребка подогнал к нему лодку и мертвой хваткой уцепился за ласт. В лодке тюлень слабо пошевелил хвостом и притих, прикрыв мертвой пленкой женственные глаза. Они выбрались на берег и пожарили на ржавом листе жести вишневую тюленью печень. Санька Канаев посмотрел на вымазанные печенкой лица и подумал: "Звереем помаленьку". Братка и Глухой отказались от жареной печенки, а ели ее по охотничьему обычаю сырой, шпигуя белыми кусочками мягкого тюленьего сала.
- Полезная вещь, - сказал Братка.
Толик, на которого всякий удачный выстрел действовал как наркотик, вскочил и пошел по берегу к устью. Они долго сидели у костра, и ветер разносил с углей белые хлопья пепла. С моря донеслась автоматной частоты пальба. Они послушали ее.
- Нашему Тольке "Дегтярев" купить надо, - сказал Славка Бенд.
Потом они увидели его. Толик бежал по берегу и махал руками, будто кричал на пожар или иное неслыханное бесчинство среди бела дня.
- Поди, еще нерпу хлестанул, - сказал Братка и поковырял в зубах травинкой.
Оказалось, что в устье реки скопилась целая колод, прямо-таки непомерное количество тюленей.
- Башки повысовывали - воды не видно, - сформулировал Толик.
- Это где это, это как? - зашевелился безучастный до этого дед.
- Рыба там, - убежденно догадался Братка.
Они вышли к широкому километровому устью Китама и там на песчаных отмелях в мелких отголосках морской волны сделали два замета. Оба оказались пустыми. Тюленьи головы, как клавиши, высовывались, исчезали в воде, исполняя какой-то известный им ним ритм возмущения.
- А вы, ребята, не унывайте, - сказал дед. Шесть тонн на ледник сдали на новом месте, на незнакомой реке. Мы сейчас опять контрольные сеточки поставим, будем следить. А пока у меня другое средство есть. Чтобы не скучать. - Дед хохотнул тоненько. Взрывать кто-нибудь умеет?
- Детонаторы есть? - спросил Славка. - Я умею.
- Все у меня, Слава, есть, - сказал дед. - И рыба сейчас есть, в омутах наверху много осталось.
- Зар-ряд заложить поб-болыше, ух! - вздохновенно помечтал Толик. Остальные молчали.
- Закон это дело запрещает, дед Дмит Егорыч, заинтересованно сказал Федор. - Как насчет закона?
- Так, Федя, ведь закон с умом применять надо. Глупая река, бесполезная, зря пропадает рыба. Мы как тот чукча с тряпочкой. - Дед даже помигал для убедительности. - Закон почему глушить запрещает? Много рыбы тонет зазря. А мы ниже по течению сеточки поставим - и ни одна рыбка зря не уйдет...
- И выше тогда надо сеть ставить, - сказал Братка. - Которая живая, та вверх побежит.
- Правильно и это, - сказал дед.
- Зар-ряд поб-больше...
- Так как насчет закона, дед? - упрямо спросил Федор, и Глухой, который следил все время за ним преданным взглядом, тут же посмотрел на деда, что скажет на это лучезарный старик...
- Я-то ведь не уговариваю, - сухо ответил дед. - Мне-то сказали: "Вот тебе река сверху донизу, лови рыбку, корми район". Я ловлю. А как - мне не сказали. На новом месте всякое бывает. Везде так.
- И я не возражаю, - непонятно сказал Федор. - Мне только интересно было, как это получается у тебя с законом, дед?
Они сидели на берегу с перепачканными коричневой тюленьей кровью лицами, в драных телогрейках, и ветер соленых прибрежных озер нес запах серы и вопли чаек.
- Есть афоризм, - сказал Санька, - монета запаса не имеет, - сказал, и выплыла перед ним на мгновение мертвая ухмылка Пал Давыдыча. - Ерунда, кто здесь чего заметит? Тут атомную бомбу взорви, никто не узнает.
- Молчи, москвич, - сказал Федор. Санька хотел съязвить что-либо насчет свободы слова, но наткнулся на Федоров взгляд и смолк.

Федор.
Известность Оспатого Федора носила сугубо специальный характер: его знали и почитали в мире северных лагерей заключения. Знал его по тем временам и Славка Бенд. Начало его лагерной "карьеры" было простым: шестнадцатилетним парнем познакомился он с обаятельными взрослыми дядями и почему-то не отказался оказать им услугу: постоять ночью в переулке, пока они будут заниматься своим делом. Но дело, которое затеяли дяди, получилось серьезным, с двумя убийствами, и Федору, несмотря на молодость и незначительную роль, дали серьезный срок. Было это в те времена, когда не особенно дорожили судьбой отдельной личности. Уголовная верхушка первого его лагеря отнеслась с интересом к столь молодому, но уже серьезному, многообещающему пареньку. Дело с убийствами, за которое он попал, здесь знали, истинную же роль Федора разъяснить никто не мог, ибо обаятельные дяди были приговорены к высшей мере наказания. Через три года группа отпетых уголовников решила устроить побег. Предложили войти в компанию и Федору. Побег кончился неудачей, Федору прибавили срок. Вот тогда-то и созрела у него идея: удрать во что бы то ни стало. Один раз его поймали через месяц, три раза план раскрывали в самый решающий момент. Каждый раз он получал новую добавку. Амнистии проходили мимо него, ибо он уже приобрел славу рецидивиста. Весь лагерный мир с интересом следил за единоборством Федора с начальством, ибо для Федора это была игра в кошки-мышки со смертью. Любой конвойный мог да и обязан был влепить ему пулю в затылок при какой-нибудь очередной попытке. Шел год за годом, Федор давно уже считался настоящим уголовником "в законе", и его относили к заправилам внутренней лагерной жизни, хотя он никогда не участвовал в подлостях, которые творила воровская верхушка над беззащитна "серятиной", но и никогда не преступал пресловутом воровского кодекса чести. Его неоднократно переводили из лагеря в лагерь, и лагерное начальство тоже относилось с определенным уважением к нему, ибо этот большеголовый мрачный заключенный предпочитал честную борьбу, предупредив, что все равно сбежит.
Шел семнадцатый год его жизни за колючей проволокой, с маниакальным упорством Федор готовил очередной побег, и вдруг его энергия растворилась в пустоте: он получил амнистию. Какая умная голова ему ворожила, он не знал, ибо ни одного родственника в живых на воле уже не было. Амнистия Федора ошеломила ибо он потерял почву под ногами. Исчез смысл жизни.
В бессонную последнюю ночь он действительно впервые подумал, что на четвертом десятке жизни ничего о ней не знает. Он насмотрелся такого, что хватит десять жизней, и не знает о жизни ничего. Он приобрел специальное знание людей и в то же время боялся людей с воли, этих безукоризненных белоснежных почитателей законов, для спокойствия которых Федор ее семнадцать лет сидел за колючкой. Он был угрюм и угрюмостью скрывал болезненное самолюбие. Больше всего он боялся, что в первом же учреждении, куда он придет устраиваться на работу, ему швырнут в лицо документы и скажут презрительно "зек".
Перед освобождением начальник колонии вызвал его и спросил:
- Опять ко мне попадешь?
- Нет, - сказал Федор. - Хочу посмотреть другое.
- Верю, - сказал начальник. - Тебе верю.
С Севера Федор решил не уезжать, а просто пожить где-либо в тишине, присмотреться, понять свое место этом новом мире. Так Федор очутился в промысловой избушке Глухого.

До того как появился Оспатый Федор, Глухой жил один. Он родился на Колыме в семье промысловика, потомка древних казаков, был мал ростом, сухощав и имел изрядную примесь якутской и чукотской крови. Работа промысловика по сути своей является творчеством. Глухой был плохим промысловиком, как, допустим, бывает незадачливым радиотехник или водопроводный слесарь. Возможно, повлияло то, что еще в детстве он не смог справиться с озверевшей упряжкой и на полном ходу врезался в дерево, после чего оглох полностью на одно ухо. Глухой относился к людям как к людям, а к жизни своей как к естественной жизни человека. Он так и не успел жениться - вещь для полярного охотника немыслимая - и был бессловесно рад, когда к его крохотной избушке поселился Федор. Он поверил и Федора и сразу беспрекословно подчинился ему. Позднее в избушке появился Братка. Федор по-своему отплатил безответному Глухому, добившись договора на сбор плавникового леса для крупной экспедиции в ста километрах к югу от них. Лес в экспедицию возили за несколько сот километров из портового поселка, а здесь, по здешним масштабам, рядом, гнили на берегу штабеля плавниковых бревен. Федор как-то с разу уразумел это и сказал проезжему трактористу. Начальник экспедиции оценил идею, подписал договор и пригнал в помощь на целое лето трактор ДТ-54. За рычагами ДТ-54 сидел Братка, чукотский человек. Он приехал сюда с одним из первых советских пароходов в незабвенные времена винчестеров, шаманов и прочей экзотики и ухитрился за все это время ни разу не выехать на "материк". За это время он перепробовал все и вся - был промысловиком, торговым служащим, каюром, жил с чукчами-пастухами и, по местному выражению, окончательно "отильхял", или затундровел, то есть не был способен ни к какой другой жизни, кроме нерегламентированного северного безделья и нерегламентированной же северной работы.
Когда работа по штабелевке плавника закончилась, Братка остался в избушке. Больше сюда уже вместиться никто не мог, так как все возможное пространство было занято нарами и железной печкой.
В этой тесноте они жили втроем, наглядно опровергая все теории о полярных психозах, белом безмолвии и прочие драматические бредни. Холодная воля Оспатого Федора убивала все конфликты в самом зародыше, и маленькая избушка на морском берегу засияла гостеприимным светом на путях бродячих северных трактористов, которые проходили здесь все чаще, и даже вертолетчики не упускали случая завернуть сюда за свежей рыбой или битым весенним гусем.
Какой-то проезжий шутник-геолог окрестил это общество "республикой", и название прилипло намертво. Вблизи "республики" находилось знаменитое место для охоты на пролетного гуся, и сюда регулярно наезжало высокое начальство из района и области. Может быть поэтому власти и смотрели сквозь пальцы на эту предусмотренную никакими положениями братию.
Был однажды и районный прокурор. Уставшие охотники мыли ноги в ледяной воде ручья, потом долго чаевничали перед тем, как перейти к вареной гусятине и "Старке". Федор по долгу гостеприимного хозяина принимал участие в беседе, выпил и "Старки". Прокурор все присматривался к нему, потом спросил:
- Что же ты, Кокорин, себе второе заключение устраиваешь? Каждый человек на счету, самолетами из Москвы людей везем, а вы здесь как улитки, только для собственной раковины живете.
- Я здесь нервную систему лечу, - сказал Федор.
- Я, Кокорин, все понимаю. Когда ты эту свою нервную систему вылечишь, приходи ко мне. Будешь работать. Никто на тебя покоситься не посмеет, ибо свое отбыл. - Были в колонии, которые пробовали покоситься, - усмехнулся Федор.
Идти к прокурору, конечно, Федор не мог. Не позволяла застарелая лагерная гордость. Но когда прошел слух, что невдалеке от них организуется рыбачья бригада, Федор после долгого раздумья сказал:
- Надо попробовать.
- Я согласен, - сказал тогда Глухой.

Вслед за ледяными дождичками в июле пошел сне Снег сыпал с темного неба громадными мокрыми хлопьями безостановочно день и ночь. Среди всеобщей белизны чернильной лентой выделялся Китам. Все в это время сидели в избушке. Дед, который начал прихварывать, засел в своем домике и даже не выходил по вечерам.
- Для тех, кто первый раз в тундре, самое время гибнуть, - сказал Братка. - Уйдут от дома в одних курточках на "молниях", а тут снег. Бывает, по метру в это время наваливает.
Все молчали, отдавая дань Браткину опыту, и только Славка Бенд в тишине нервно барабанил пальцами по подоконнику.
- Сидим, - сказал он. - Время идет. Рыба идет. Ловить надо. Сдавать.
- Мы все, Славка, сюда не за цветочками приехали - сказал Муханов. - Чего попусту слова тратишь?
- В такое время, - убежденно продолжал Братка - лучше всего выпить спирту, хорошо поесть и лечь спать. И наутро будет хорошая погода. Это я вам точнее радио говорю.
Все оживились, ибо идея понравилась. Братку и решили послать в поселок, как человека, знакомого с обстановкой, что при "сухом законе" небесполезно. Решили, что он получит из причитающихся денег рублей сто, купит спирту, папирос, разные там консервы побаловаться.
- Доверенность надо написать, - сказал Санька. - Не дадут одному без доверенности.
- Это в Москве у вас на каждом шагу доверенности, а меня здесь любой знает, - ответил обиженно Братка.
- Я с тобой, - вдруг сказал Федор. - Интересно мне кое-что.
- Не доверяешь все-таки, Оспатый? - усмехнулся Славка.
...Они вернулись через три часа. Федор кинул пустой рюкзак на пол и сел на койку. Братка в сенях отряхивал снег.
- Не выгорело? - упавшим голосом спросил Муханов.
- Хуже, - ответил Федор. - Денег нет.
- То есть как нет? - недоверчиво спросил Муханов.
- А так, все наши тонны деду пошли.
- Как деду? Почему деду? - заговорил Славка.
- По документам. Амортизация лично ему принадлежащих сетей по договору. И по тому же договору гарантированная зарплата - по 300 рублей в месяц - с марта, как бригадиру-инструктору перечислена на дедов счет в районной сберкассе.
- Так, - ошалело сказал Славка. - Так.
- Все именно так. Штемпеля, печати. Большой за-кон-ник наш дед.
- Первый раз. За десять лет. Поверил, - сказал в тишине Славка от своего окна. - Ну, дед, держись!
- Сядь, - сказал Федор. Славка сел.
- У него, гада, там где-то взрывчатка есть, - сквозь зубы сказал Муханов. - Заложу сейчас койку, от избы ничего не останется. Идем, Федор?
- Мелкий вор, гнида, все по закону сделал, - с горьким презрением сказал Федор, - много видал я таких и об этого ни рук, ни глаз пачкать не хочу.
Муханов вышел. Санька кинулся вслед за ним.
Перед дедовой избой лежал девственно чистый снег. Муханов пропахал его сапогами и дернул дверь так, что чуть не отскочила ручка. Крохотное оконце в дедовой избе едва пропускал свет. Он лежал на койке, и белая его голова выделялась на фоне темной подушки.
-Дед, - сказал Муханов, - мы в правлении были. Ты что же, а, дед?
- Плохо мне, ребята, - прошелестел дед. - Совсем плохо.
- Ты про деньги скажи. Про рыбу.
- Вот здесь, - дед поцарапал слабой ручкой где-то около живота, - вот здесь совсем плохо.
- Прикидываешься, старая выжига, - сказал Муханов.
- Врача бы, врача, а, ребята?
- Лежи, дед, - беспощадно сказал Муханов. А сети твои мы заберем.
- Неправильный ты, Коля, неправильный, - прошелестел дед. - Дерутся ведь сети, портятся, а они денег стоят. Больших денег. Я, может быть, всю жизнь собирал эти сети. И вот: новая река, сам хозяин. Последний раз хотел половить на новой реке, и все. Дом у меня хороший... Врача бы...
- Ладно, - сказал Муханов. - Очнешься, поговорим. А сети твои - прощай...
Два дня дед лежал в своей избушке, и только Муханов упомянул о нем:
- Прикидывается, сволочь, на жалость.
На третий день дед выполз на порог и спросил:
- Ребята, вы звери, что ли? Помираю.
- Толька, иди в поселок, вызывай вертолет, - сказал Федор.
Толик кинулся в избушку и выскочил оттуда с двустволкой.
- Оставь ружье, - рявкнул Федор, и Толик, прислонив дробовик к завалинке, как пришпоренный, рванул по кочкам.
Вертолет прилетел. Врач пощупал дедов живот и быстро приказал нести носилки. На носилках дед смотрел в серое небо и тихо постанывал. Он исчез в железном грохочущем брюхе Ми-4. Исчез навсегда.
Два известия пришли на почту Нового Усть-Китама. Письмо от деда. "Положили меня, ребята, в больницу. Будет операция. Давно у меня уже язва желудка. Думал, долго с ней проживу, а врач хочет резать. Поругались мы все немного, но приеду и уладим миром. Все надо миром улаживать. Пуще всего берегите снасть. А я постараюсь скорее..."
Далее следовала длинная инструкция, как хранить и сушить сети, адресованная Глухому. Вторым была справка из больницы. "В результате нарушения больничного режима больной Мятлев Дмитрий Егорович 62 лет скончался от воспаления послеоперационного шва к брюшной полости". Была еще приписка: "Дед-то ваш будто золото закопал, все рвался. Обманул врачей, начал выписываться досрочно. Я его коешный сосед". Настала пустота.

Когда наступила пустота, каждый зажил как бы сам по себе. Лимонный Славка сидел у оконца и глядел на врезанный в оконце пейзаж, и только Толик неугомонно набивал свои адские патроны и лихо поглядывал на всех светлыми глазами: когда же решится - "как все". Стрелять сейчас было некого, только утки с выводками ютились в березовой осоке, но убить такую утку можно только один раз, не зная, какие они взъерошенные, иссохшие от материнских забот, - второй раз стрелять не захочешь.
Толик Птичий Убийца отводил душу на хищных желтоклювых мартынах, извечных врагах речного рыбака и тундрового охотника. Мартынов он бил пачками.
Муханов облюбовал цейсовский Браткин бинокль и сидел на крыше избушки, разглядывая горизонты. Нечего было разглядывать, тем более в бинокль: свинцовая лента Китама, изгибающаяся к морю, да блеклая тундра с осколками озер. Но Муханов разглядывал.
Санька забрел однажды в дедову избушку. Здесь все оставалось по-прежнему, но стоял уже нежилой дух. На столе лежала раскрытая книга. Санька с интересом подошел. Увесистый том в дореволюционном кожаном переплете. Санька посмотрел титульный лист. "Ежедневные размышления истинного христианина". Сочинение графа П. К. Бобринского. Книга была раскрыта на "Суете". "...Суета иссушает наш ум, и душа от нее загнивает. Суетные помыслы наши обращены на сыскание почестей, плотских утех и, паче того, богатства. Истинный христианин должен..." Санька так и не успел узнать, что должен делать истинный христианин, чтобы изжить грех суетности. Скрипнула дверь, и вошел Федор.
- Не трогай ничего, москвич, - просто сказал он. - Пусть пока все как есть остается. - Голос у него был спокойный, и вообще после того, как раскрыв дедов обман, Федор стал как-то проще, вроде бы даже повеселел. Саньку осенило.
- Федор, ведь ты знал?
- Догадывался, - досадливо сказал Федор. - Я таких мазуриков насквозь знаю. И тебя я, москвич, вижу. Удрал ведь ты, а?
- Как сказать, - ощетинился Санька. - Передо мной монетки колобком катились. Я за ними бежал, бежал и вот прибежал сюда. С тобой заодно познакомился. - Сказал и вышел, чтобы уйти от прищуренных безжалостных глаз.
Санька подошел к реке. На середине маячил в дедовой оморочке Братка: проверял сети. На берегу копошился еще кто-то, очевидно, Глухой. Санька пошел нему. Глухой ползал по разостланной сети и выбирал из нее запутавшиеся щепочки, прутики.
- Сеть-та заносит, - сказал он. - Дожди вверху были, хлам несет. Сети-то хорошие, их сушить надо. Я сушу. - И опять согнулся. Санька стал помогать ему.
Вечером Оспатый Федор взял щетку и подмел пол. Аккуратно сбросил сор в печку и стал чистить ламповое стекло. Он повесил лампу на гвоздик на стене, желтый свет ее упал на стол, и все стали потихоньку собираться к столу, да так и расселись в молчании.
- Продукты скоро кончатся. Денег нет. Что будем предпринимать, граждане? - спросил Федор.
- Что делать? - сказал Муханов. - Рыбу ловить надо. Я уже два раза обжегся, и здесь я досижу до конца. Не уйду отсюда без рубля. - Голос у Муханова был жесткий, и сам он как будто постарел. Бинокль на ремешке все еще болтался у него на шее.
- К прокурору надо идти, ребята. Один выход - к прокурору, - сказал Братка.
Тут-то и раздался всхлипывающий смех Глухого. Никто не видал, чтобы Глухой смеялся, а сейчас он прямо корчился от этого смеха, прикрыв рот ладонью, жидкобородый, искореженный Севером гном.
- Ты чего, чего? - испуганно вскинулся Братка.
- К прокурору-у, - давился Глухой. - Славка Бенд к прокурору, Федор к прокурору или он к нему... - Черный скорченный палец Глухого уперся в Муханова. И все посмотрели на Муханова, припертого указующим перстом.
- Ладно, ты, чучело, - сказал Муханов. Все смолкли, пораженные вспышкой веселья Глухого, и молча же осознали непостижимую дедову гениальность: знал, что обманет, и так подобрал, что никто из обманутых и пикнуть не пожелает, не захочет шуметь. В это время скрипнула дверь.
- Мозна? - и появился Пыныч, ангел-хранитель, громоотвод в кухлянке, узкоглазый вестник мирских новостей.
Пынычу дали кружку с чаем, и все загремели кружками. Только Славка Бенд остался сидеть у своего оконца, изучал в сумраке непостижимый пейзаж.
- Рыбки поймали мало? - спросил Пыныч. Никто ему не ответил, все-то ты знаешь, старый черт.
- Я немножко поймал, одну тонну. Сеточка маленькая - пятнадцать метров.
- Где поймал, где? - спросил Славка.
- На реке, - простодушно ответил Пыныч. - Сейчас рыба выше.
- Вот, - сказал Славка. - Вот.
- Немножко проволоки надо, - сказал Пыныч. - У катера есть. Пойду возьму.
- Я думаю так, - сказал Федор. - Продуктов нам в долг дадут под осенний ход. А сейчас я с двумя ребятами сплаваю вверх по реке. Посмотрим, что там есть. Может быть, Пыныч скажет.
- Это я пойду вверх по реке, - сказал Славка. - Мне из всех вас деньги нужнее. И взрывчатку возьму.
- Взрывчатку я давно в реку выкинул, - усмехнулся Федор. - Глупых нет под статью попадать.
- Дурак, - безнадежно сказал Славка. - Трус, дурак.
У хитрого Пыныча узнать ничего не удалось. Решили, что завтра вверх по реке пойдут Славка и Санька с Мухановым. Больше троих моторка не могла вместить.

...Они поднимались вверх по Китаму мимо глинистых низких берегов, мелкого кустарника прибрежной тундры, галечных перекатов и к вечеру вышли туда, где Китам дробится на протоки, и протоки эти прятались среди дикого буйства разросшейся в удалении о моря знаменитой китамской ольхи. Течение шло здесь так сильно,